Ольга Брюс

ой, показывая ей следовать за ним. – Идём, – сказал он. – В подклети тебе место приготовлено. И одежду новую велел выдать. Не пристало перед барскими очами в крестьянских рубищах ходить. Он привёл её в небольшую комнату, где стояла постель, застеленная чистым бельём, а на лавке лежали аккуратно сложенный синий сарафан из добротной ткани и белая рубаха. Ермолай остановился у двери и уставился на Арину. – Ну? – сказал он, скрестив руки на груди. – Переодевайся. Арина взяла одежду в руки и повернулась к нему спиной, чувствуя на себе его тяжёлый взгляд. – Выйдите, – сказала она, не оборачиваясь. – Я переоденусь. Ермолай усмехнулся и шагнул ближе. – Ещё чего! – сказал он. – Я посмотреть хочу. Нечего мне тут стесняться. Арина резко повернулась и в упор посмотрела на него. – А больше ничего не хотите? – спросила она, и голос её прозвучал ледяным тоном. Ермолай осклабился, обнажая жёлтые зубы. – Хочу, – сказал он, делая ещё шаг. – Девка ты с лица красовитая. Зубы на месте. И телом гибкая. А вот сладкая ли, сейчас попробую. Он схватил её за плечи, прижал к себе и, наклонившись, ткнулся колючим подбородком в её лицо. От него пахло потом, табаком и перегаром, и его рука, по-медвежьи грубая и сильная, уже забралась под подол сарафана и запуталась в ткани нижних рубашек. Арина почувствовала, как по спине пробегает холод, но страх мгновенно сменился яростью. Она не была крепостной девкой, которая боялась ослушаться приказчика. Ей было нечего терять. Она резко согнула ногу в колене и изо всех сил ударила его в пах. Ермолай взвыл, отпустил её и согнулся пополам, хватая ртом воздух. Арина оттолкнула его, и он, потеряв равновесие, отлетел в сторону, ударившись спиной о стену. Она не остановилась. Она подошла к нему и влепила ему такую крепкую пощёчину, что его голова мотнулась в сторону, и он только охнул от боли. Арина наклонилась к нему и прошипела в лицо, как разъярённая кошка: – Если ты ещё раз тронешь меня, я тебе глаза выцарапаю. Будешь слепым ходить до самой смерти. Ты меня понял? Она смотрела на него в упор, и в её взгляде была такая уверенность и такая холодная ярость, что Ермолай невольно отшатнулся. Он пытался что-то сказать, но только сипел, сжимая повреждённое место. – Ты… ты пожалеешь, – угрожающее выдавил Ермолай, с трудом выпрямляясь и держась за стену. – Я три года на псарне непокорных сук воспитывал… Он снова шагнул к Арине. Его лицо, перекошенное от боли и злобы, побагровело, и он уже открыл рот, чтобы сказать ещё что-то, но в этот момент за стеной раздался пронзительный звон колокольчика. Ермолай вздрогнул и замер, бросив на Арину ненавидящий взгляд. – Попомнишь меня, – прошипел он, пригрозив ей пальцем. – А я тебе не забуду… Он развернулся и, прихрамывая, вывалился из клетушки, приткнув за собой дверь. Арина осталась одна. Она перевела дух и, чувствуя, как дрожат руки, взяла новую одежду, лежавшую на лавке. Так и не привыкнув обходиться без нижнего белья, она быстро разделась и надела чистую рубаху, а поверх – сарафан из добротной ткани, тёмно-синий, с вышивкой по подолу. Одежда пахла льном и сушёными травами, и это был приятный, успокаивающий запах. Арина огляделась. Её новое жильё ничем не отличалось от старого – те же бревенчатые стены, тот же тюфяк, набитый сеном, тот же сундук в углу. Но здесь было маленькое окошко, выходившее в густо заросший вишенником сад. Ветви, усыпанные мелкими зелёными плодами, почти касались стекла, и сквозь них пробивался мягкий, рассеянный свет. Арина подошла к окну и посмотрела в сад. Ветер шевелил листву, и где-то в глубине сада пела птица. На мгновение ей показалось, что она вернулась в свой мир, что всё это был просто страшный сон, но шум голосов из-за стены вернул её в реальность. В клетушку вошла молодая девушка в таком же сарафане, как у Арины. Она была румяной, с весёлыми глазами и русой косой, спрятанной под синюю повязку. – Ты Арина? А меня Авдотья зовут, – сказала она. – Барин тебя зовёт. Идём скорее, не любит он ждать. Опоздаешь – браниться будет. Арина кивнула и пошла за ней. Они

Река времени - 9 Арина пролежала в горячке несколько дней. Жар сжигал её тело, и она металась в бреду на жёсткой постели, а если и затихала, то совсем ненадолго. Акулина и Матрёна по очереди следили за больной, поили настоями трав, прикладывали холодные тряпки к пылающему лбу. Лицо Арины, осунувшееся и бледное, покрывалось испариной, и ключница не раз крестилась, глядя на неё, шепча молитвы. Но Матрёна верила в чудо. Она ухаживала за Ариной с такой заботой, будто та была её родной сестрой, и неустанно молилась шёпотом, чтобы ей стало легче. Ермолай не отступал. Каждый день он приходил в людскую и требовал доложить о состоянии девушки. Он стоял у двери клетушки, хмурый и настойчивый, и каждый раз спрашивал Акулину, когда же Арина сможет приступить к работе. Акулина отмахивалась, говорила, что больна она сильно, что не подняться ей, но приказчик только усмехался и обещал вернуться завтра. – Смотри мне, Акулина, – сказал он однажды, когда ключница попыталась убедить его оставить Арину в покое. – Не твоего ума дело, куда я её определяю. Барин велел – я исполняю. А ты не смей перечить, а то живо в подпол отправишься. Я своеволия ни от кого не потерплю! Акулина только головой покачала, но ничего не ответила. Наконец, когда жар спал, и Арина открыла глаза, первое, что она увидела, было лицо Акулины, склонившейся над ней. Ключница улыбнулась и перекрестилась. – Оклемалась, болезная, – сказала она. – Ну и слава тебе, Господи. А то я уж боялась, что помрёшь. На-ко вот, поешь… Арина с трудом приподнялась на локте. В голове шумело, но она чувствовала, что силы понемногу возвращаются. К вечеру она уже встала на ноги и даже помогла Акулине по хозяйству. – Никиту-конюха похоронили? – не удержавшись, спросила Арина. – А как же, снесли на погост, как полагается. Прими, Господь, душу его, – перекрестилась Акулина. – Такой уж добрый был конюх и балагур, каких поискать. И поди ж ты, сгорел в дороге. На постоялом дворе, слышь, совсем плохо ему стало, жаловался всё, что внутрях у него печёт. Там и помер. Хорошо хоть там знали, откуда он. Барин-то часто с ним депеши разные посылал. Толковый мужик был Никита, и из себя видный. Да ты-то что так горюешь? Ты ведь и не знала его совсем… Арина ничего не ответила на это, только головой покачала и вздохнула. Акулина вздохнула тоже: – Не говорила я тебе, – начала она. – А знать ты должна. Беда к тебе пришла. – Какая беда? – спросила Арина. – Ермолай, – вздохнула Акулина. – Он всё не отстаёт. Каждый день приходил, требовал тебя. Хочет в барский дом отправить. Говорит, барин велел в сенные девки тебя определить. И не уймётся он, Арина. Уж я и так и сяк, а он на своём стоит. Идти тебе к нему надо, покориться, а то быть беде. Мне уж он грозился расправой… Арина нахмурилась, но кивнула, твёрдо решив, что не станет прятаться. – Сегодня он уж не явится, а завтра опять придёт, – сказала Акулина. – Не буду его ждать, – вскинула голову Арина и, вместо того чтобы поклониться, как это было принято, крепко обняла её. – Сама пойду. Не хочу, чтоб меня, как корову на продажу, на верёвке вели! Спасибо тебе за всё. Если бы не ты, я бы здесь не выжила. Акулина только прижала ладонь к щеке и покачала головой, провожая её взглядом: – Ну что за девка… Ох, пропадёт в барском доме её бедовая головушка. Не по нраву ей господские порядки. *** В барском доме Арину встретил Ермолай. Он стоял и смотрел на неё с усмешкой. Его глаза, маленькие и плутоватые, шарили по фигуре девушки, и в них читалось откровенное удовольствие. – Ожила, голубка, – сказал он, оглядывая её с ног до головы. – А я уж думал, ты того. Представишься, неровен час. Хорошо, что оклемалась. Барин велел мне тебя устроить. С этой минуты ты будешь барину прислуживать, порядок соблюдать. И запомни: я тут главный после барина, так что ежели хочешь спокойной жизни, будешь подчиняться мне во всём. Арина молчала и только смотрела на него холодным взглядом, с трудом сдерживаясь, чтобы не сорваться на заносчивого нахала. Словно угадав её мысли, Ермолай усмехнулся и махнул рук